Новости Обратная связь Архив АТ Архив ВТ Поэты-энергеты Мы из МЭИ Угол архивариуса
На главную страницу

MEMORIA: Федянин Александр (АТ-61)

Харлампиев, самбо в СФМЭИ и кое-что еще

Перечитав весь набранный мной здесь текст, я остался очень недоволен,
потому что Харлампиев, этот без сомнения выдающийся человек, получился не таким хорошим,
как мне хотелось бы. Но я сюда включил правду и только правду.
Мне бы хотелось, что бы Харлампиев был лучше, чем он получился в моих воспоминаниях.
Однако, то ли Анатолий Аркадьевич был очень сложным человеком,
то ли время было такое сложное, но получилось то, что получилось.


         1. Длинная предыстория моей «спортивной карьеры» (которую можно пропустить).

      С раннего детства я был совсем не спортивный пацан. У меня и в мыслях не было, что бы с кем-то там соревноваться и побеждать. Я был самый настоящий тюфяк. Когда я был в 6-м классе, то занялся радиолюбительством. Причем, не совсем обычно. Традиционный путь радиолюбителя тех времен – это сначала детекторный приемник, потом ламповый прямого усиления, потом сверхрегенеративный прямого усиления и уже потом супергетеродин. А вершиной было создание супергетеродина с двойным преобразованием частоты. Я чисто случайно пошел другим путем - начал с постройки мощного передатчика. По габаритам он был и не очень-то большой: чуть меньше книги, но отдавал в антенну довольно приличную мощность. Сделал я такой передатчик на лампе 6П3С на частоту 38-40 МГц, а что дальше?

      У нас в школе в то время вел радиокружок прекрасный специалист по радиоделу – Жуков Абрам Иванович. Несмотря на имя, он был русским, и моя мать все ломала себе голову – почему Абрам? Я этому не придавал никакого значения. У нас в семье мужем сестры моей матери был дядя Миша. У него и во всех документах было записано, что он Михаил. И только когда он умер где-то году в 72, мы все (в том числе и его жена), узнали, что он вовсе и не Михаил. У него было совсем другое имя. А Михаилом, точнее Мишелем, он стал во время войны в Испании. Он был кадровым военным, поэтому его туда и отправили. Такие вот дела. Имя человека – это как номер в очереди по записи – значит очень не много.
      Для меня, вне всякого сомнения, Анатолий Аркадьевич Харлампиев был выдающимся человеком. Но и Абрам Иванович Жуков был никак не менее выдающимся, чем Анатолий Аркадьевич. Перед войной (1941-45 гг.) Жуков окончил учительский техникум, и начало войны он встретил на каком то аэродроме. Немцы стремительно шли вперед, и этот аэродром оказался в «котле». Военные транспортные самолеты (бомбардировщики) загрузили имуществом и людьми. Самолеты перелетали на «большую землю». Но самолетов оказалось больше, чем было в наличии летчиков (часть летчиков погибла при немецкой бомбежке) и часть самолетов оставалась на аэродроме. Их просто некому было вести. Абрам Иванович забрался в самолет, запустил моторы и поднял самолет в воздух. До этого он никогда и ни на чем не летал и летать нигде не учился. Тем не менее, он не только смог перелететь к своим, но и благополучно посадил этот тяжелый самолет. Случай настолько невероятный, что в него трудно поверить. Но я не только слышал об этом случае от разных людей, но и читал о нем в газетах. В газетах об этом писали, хотя и очень давно (лет 60 тому назад).
      Мы (человека 3 или 4) сидим в школьном кабинете физики и собираем свои конструкции.
      - «Абрам Иванович» - обращаюсь я к руководителю. - «А Вас как-нибудь наградили за этот случай с самолетом?».
      - «Да, наградили» - отвечает Жуков. - «Меня зачислили в действующую армию, во фронтовую авиацию».
      Я не доволен таким раскладом:
      - «Что ж это за награда?»
      Но Жуков мне объясняет, что для него это была самая высокая награда. Его зачислили в авиацию в то время, как он был несовершеннолетним. Ему было в то время 15 лет. И он без всякого обучения стал сразу летчиком. Правда, в самолете его посадили не за штурвал, а стрелком-радистом, но это уже мелочи. Так он и отвоевал всю войну на самолете. Иногда он вспоминал, как они ходили на бомбежки, как прорывались через зоны заградительного зенитного огня. Мне бы дураку расспросить его поподробнее, да записать все, что он рассказывал. Но писать было некогда, потому что мы были молоды и спешили жить (сверлили, клепали, паяли, настраивали и т.п.). После окончания войны Жуков окончил смоленский пединститут и остался работать в этом институте на кафедре физики. Одновременно он преподавал радиотехнику в смоленском техникуме связи и вел радиокружок у нас в школе.

      Вот, к Абраму Ивановичу я и пришел со своим передатчиком. Сначала он просмотрел правильность монтажа. Вроде бы все правильно. Он подал на передатчик напряжение питания (вольт 300) и поднес к передатчику неоновую лампочку (на расстояние сантиметров 20). Лампочка ярко засветилась. Значит, было электромагнитное поле высокой частоты – передатчик работал.
      - «Теперь надо загнать частоту передатчика в рабочий диапазон частот» - сказал Жуков. Он натянул два голых медных провода параллельно друг другу и длиной около 10 метров. Поперек проводов он положил металлический стержень. Получилась, так называемая линия Лехера. Это длинная линия, которая обладает резонансными свойствами. При совпадении частоты генератора с резонансной частотой линии, в этой линии возникают стоячие волны с максимумами (пучностями) и провалами до нуля. Если поднести неонку к пучности, то она светится точно также, как будто ее поднесли к передатчику. Резонансной частоте длинной линии соответствует вполне определенная длина волны, которую на длинной линии можно измерить обычным метром, например, портновским.
      Абрам Иванович это все и проделал. Он портновским метром отмерил на линии Лехера нужную длину волны (около 7 метров) и дал мне в руки неонку:
      - «Саша держи ее вот на этом месте» - и сам начал подстроечниками изменять частоту передатчика, добиваясь максимального свечения неонки. Буквально за несколько минут он загнал передатчик в диапазон.
      - «Теперь, нам осталось только проверить передатчик в работе» - сказал он. Рядом на столе стояла собственная радиостанция Абрама Ивановича. Отключив в ней свой передатчик, он подключил мой и тут же вышел в эфир. Время было вечернее, прохождение радиоволн было хорошее и Абрам Иванович провел несколько дальних связей с Алма-Атой, Чимкентом, Краснодаром и еще с какими то городами.
      - «Ну, вот и все» - сказал он. - «Передатчик настроен и работает хорошо».

      Радиоспорт в то время находился под эгидой и руководством ДОСААФ и состоял из 4-х основных направлений:
      - Конструирование радиолюбительской аппаратуры (победитель определялся, как автор лучшей конструкции на специальных выставках-смотрах).
      - Работы на ключе морзянкой - это подготовка радистов для армии и флота. Победитель определялся по скорости передачи радиограмм. В те времена рекорды в СССР доходили до 450 и даже до 500 знаков в минуту.
      - «Охоты на лис» - это спортивная радиопеленгация для подготовки кадров для отлова иностранных шпионов. Суть соревнований состоит в том, что на пересеченной местности располагается ряд замаскированных радиостанций, постоянно или периодически работающих в эфире. Это «лисы». Каждый участник соревнований должен найти по радиопеленгу этих «лис» и «взять» их, о чем делалась запись в специальном вахтенном журнале «лисы». Соревнования не простые. «Лисы» располагаются друг от друга на расстоянии нескольких километров и участнику во время поиска приходится иногда пробежать кросс длинною в многие десятки километров, неся на себе пеленгационную аппаратуру и сложное антенное хозяйство. Победителем объявляется тот, кто затратил самое наименьшее время на поиск всех «лис».
      - Соревнований «Полевой день» - это имитация групп наших шпионов и партизан, которых забрасывают в тыл противника и они оттуда должны вести радиосвязь непрерывно в течении суток. Победителем объявлялась группа, установившая наибольшее количество связей за 24 часа непрерывной работы.


      Не знаю, как, но мой передатчик попал на областную выставку – смотр радиолюбительских конструкций, которые ежегодно проводились ДОСААФ, Министерством связи СССР и еще какими-то заинтересованными ведомствами (конторами). На этой выставке передатчик занял 3-е место и мне передали диплом 3-й степени по разделу конструирование радиолюбительской аппаратуры. Мне было в то время 12 лет и для меня это было, конечно, достижением. Этот диплом и сейчас еще валяется у нас где-то дома, благодаря моей жене (лет двадцать тому назад, выбрасывая часть своих архивов, я хотел его выкинуть, но жена решила, что выкидывать не следует). Следующей моей конструкцией был сложный супергетеродинный приемник. Я его собрал, а настроил его опять Абрам Иванович. Этот сложный приемник я сам не только не смог бы настроить, но даже не имел ни малейшего представления о том, как подступиться к настройке.
      На следующий год Жуков принимал участие в соревнованиях «полевой день» и вторым в свою команду взял меня. Для меня это было незабываемое событие. Обычно группы во время «полевого дня» выбрасывали или в открытое поле или куда-нибудь на поляну в перелесках. Но все участники старались обеспечить себе наилучшие условия для победы. Абрам Иванович тоже постарался. Не знаю как, но он договорился, что нас пустят на вышку Гжатского ретрансляционного телецентра. До того времени передачи из Москвы в Смоленск транслировались с помощью самолета. Но к этому году была построена линия трансляционных станций от Москвы до Смоленска. Вот на такой вышке в Гжатске (теперь город Гагарин) мы и должны были работать.
      Наша автоколонна прибыла в район Гжатска прямо на этот местный телецентр. Начальство решило сначала высадить нас, а потом уже обустраивать базу (ставку) и разбрасывать остальные группы. Вышка была стометровой высоты. До высоты метров 30 внутри этой вышки были обычные лестничные марши, как в домах, только сваренные из железа. Все, конечно, видели снаружи домов обычные пожарные лестницы. Вот точно такая же лестница была на этой вышке на остальные 70 метров. Естественно, выгрузившись из машин, многие из нас полезли на вышку (человек 50). Но когда закончились «лестничные марши», то дальше полезли только трое: Жуков, я и начальник этого центра. Мы лезли не просто так. Нам надо было осмотреться на месте: что, где и как. Начальник телецентра тоже лез наверх не от безделья – он должен был нам показать на месте сетевые разъемы, то есть где нам подключить свою аппаратуру к сетевому питанию (220 В, 50 Гц). Залезли, осмотрелись. Посмотрели вниз. Люди с такой высоты казались еле различимыми козявками. Узнать кого-либо, можно было только по цвету одежды.
      Слезли. Мы с Жуковым сели вдвоем в сторонке и начали обсуждать наши насущные вопросы: Как поднимать на эту высоту груз? Надо ли нам связываться страховой веревкой? Как быть с естественной нуждой? Как будем спать и к чему и как привязываться, что бы во сне не скатиться с верхней площадки (наверху вышки была площадка, приблизительно метра 3 на 3, на которой нам предстояло работать)? Ситуации, которые не рассматривались и на которые не предусмотрен порядок дальнейших действий, называются внештатными ситуациями. В противоположность им, ситуации, на которые четко оговорен порядок действий при их возникновении, называются штатными ситуациями. Фактически, наш разговор сводился к тому, что мы старались как можно больше внештатных ситуаций перевести в разряд штатных. В частности по указанным выше вопросам решение было принято такое.
      Как нам поднимать груз? – решили поднимать в рюкзаках, но учитывая большой вес груза (приемопередатчики, сетевые блоки питания, продукты, теплые вещи и т.д.) поднимать в 3 захода. Значит, нам надо было 3 раза лезть наверх с рюкзаками.
      Надо ли нам связываться страховой веревкой? Жуков сказал, что от веревки надо отказаться, потому что из его военного опыта следовало, что многие погибали, запутавшись в парашютных стропах. Мы тоже можем запутаться в веревке. Решили так, я буду лезть первым, а Жуков за мной снизу. Если я сорвусь, то он будет меня ловить.
      Как быть с естественной нуждой? Как обычно, но не слезая вниз (время спуска и подъема наверх было около 3-х часов), все будет падать вниз – на голову нам ничего не упадет.
      Как будем спать и к чему и как привязываться? Решили пристегиваться к центральной антенне брючными ремнями.
      Когда все было обговорено и решено, мы начали подъем груза наверх. На это ушел, практически, целый день. Но мы все подняли и нормально отработали целые сутки наверху. Спуск тоже был не простым, но все прошло хорошо, и мы вернулись в Смоленск.

      Прошел год, и наступило новое лето. За прошедший год я много чего сделал. Любительские диапазоны УКВ были определены в таких пределах - от 38 до 40 МГц, от 144 до 146 МГц, в районе 450 – 500 МГц и 1,5 ГГц. Кажется (точно я сейчас не помню), был еще диапазон в районе 5 гигагерц. Первый диапазон был освоен и использовался как радиолюбителями СССР, так и за рубежом. Следующий диапазон (144 мГц) только начинал осваиваться и практически на нем еще никто не работал. Остальные диапазоны существовали чисто теоретически и аппаратуры на них нигде и ни у кого еще не было. За прошедший год я собрал радиостанцию на 144 мегагерца. Причем малогабаритную, по размерам с современную пачку сигарет. Я отнес эту радиостанцию к Жукову. Абрам Иванович ее настроил и даже с кем-то связывался. Связи были дальние - на тысячи километров. Вслед за этой радиостанцией я собрал радиостанцию на 425 мГц. Но никаких связей на ней провести не удалось – в эфире не было операторов.
      За прошедший год изменилось направление моих интересов. Произошло это как-то плавно и не очень заметно. Занимаясь радиолюбительством, я много читал. Это были разные книги по радиотехнике, от простых учебников для армейских связистов до учебников для техникумов связи. Но потом мне попалась книга Асеева «Основы радиотехники». Основы – это означает фундамент. Начиналась эта книга с теории колебательного контура. А какая теория колебательного контура может быть без дифференцирования и интегрирования? Вполне естественным развитием моего чтения был переход к Фихтенгольцу и Берманту (книги по высшей математике). Некоторые вещи мне были непонятны. Я обратился с вопросами к школьным учителям.
      У нас в школе завуч (Галина Ивановна) славилась, как очень хороший преподаватель математики. Однако мои вопросы она истолковала в плохом для меня смысле. Ничего не ответив на мои вопросы и ничего не сказав мне, она через третьих лиц вызвала в школу мою мать и провела душеспасительную беседу приблизительно такого содержания:
      - «Вот вы всю свою жизнь прожили при Сталине, и все происходило на ваших глазах. Были ли такие случаи, чтобы в тюрьму сажали идиотов? Вот, сами видите, не было. В тюрьмы сажали только умных. А вы знаете, что Саша читает книги по высшей математике и задает в школе учителям вопросы, на которые никто не может ответить. Закончится ведь тем, что он выделится из общей массы учеников, как самый умный, и его посадят. Может быть и не намного, лет на 15. Но посадят – это уж точно. А ведь вы не хотите, чтобы ваш сын сел в тюрьму. Правда же? Вы дома, там у себя, проведите работу, чтобы он не читал всех этих книжек по математике и не задавал в школе никаких вопросов».
      Никакая мать не хочет, чтобы ее сына посадили в тюрьму. Поэтому моя мать, придя из школы, дала мне в кость по первое число. При этом она буквально кричала:
      - «Ты, что там, в школе хочешь быть умнее всех? Книжки, негодник, читаешь? Да еще вопросы задаешь учителям? Ты знаешь, на сколько тебя посадят?»...
      После такой воспитательной работы, я учителям уже не задавал никаких вопросов, но разные книжки продолжал читать. С интересом прочитал курс аналитической геометрии. Восторг у меня вызвал раздел статики по теоретической механике. Познакомился я с книгой Курош по высшей алгебре. Так я постепенно отходил от радиоспорта (конструирования радиолюбительской аппаратуры) к математике и физике.

      С другой стороны я начал отходить к легкой атлетике. У нас в доме жил очень хороший парень Вадим Петухов. Он был разносторонне талантлив - музыка, спорт, радиолюбительство и т.д. Вот на занятиях радиолюбительством мы с ним вначале и сошлись. Потом Вадим предложил мне бегать с ним по утрам вокруг Блони. Мы начали бегать в любую погоду. Кроме того, что мы бегали, мы каждый раз проделывали комплекс упражнений. Это были несложные упражнения из набора стандартной разминки легкоатлета. После того, как мы вместе пробегали около полугода, Вадим отвел меня на стадион «Спартак» в секцию легкой атлетики, где он и сам тренировался. Там были прекрасные тренеры Николай Ильич Сатушев и Владимир Петрович Прусский. Они были хороши не только как тренеры, но это были и прекрасные люди. Мне кажется, что их в дальнейшем сгубило спиртное.
      Через год после работы с Абрамом Ивановичем на телевышке, я опять участвовал в «Полевом дне». От нашего класса участвовало 5 человек, Саша Попов, Виктор Симонов, Люба Пушкарева, Надя Воронцова и я. Девчонки были в каких-то других группах, а Попов, Симонов и я были в одной отдельной группе. Я был старшим группы. В том году материальное обеспечение было необыкновенно шикарным и богатым. Нам на группу дали две армейских радиостанции с комплектами батарей, большую (человек на 10) палатку, на каждого выдали сухой паек (большой набор деликатесных продуктов). Нашу группу «забросили» на мотоцикле с коляской на какую-то полянку метров за 300 от шоссе часов в 11 часов дня. Мы перекусили и вместо того, чтобы заняться делом, начали дурачиться. Это результат отсутствия руководства с моей стороны и серьезного отношения к делу у всех участников группы. Мы бегали, прыгали, как козлы, и ни о чем не думали. Дело в том, что в эфир нам надо было выходить только на следующий день в 18-00 и до начала работы у нас было больше суток. Совершенно неожиданно начало быстро темнеть. Небо стало черным. Началась гроза с проливным дождем. Мы кое-как раскатали брезент палатки и пытались под ним укрыться. Но брезент спасает от дождя, когда он натянут. А здесь на нас сверху лилось вода, снизу тоже хлюпала вода, в которой мы лежали. Так всю ночь.
      Мы промаялись до рассвета. Встали и начали разбираться с палаткой, как ее поставить? Палатка имела металлический каркас, который надо было собрать из толстых алюминиевых труб (трубы толщиной почти в руку). Сверху на этот каркас надо было, как чулок, натягивать брезент. Мы долго промучились с каркасом, но все-таки собрали его так, как надо. С брезентом у нас дело вообще не пошло. Он намок, был очень тяжел, и сил трех пацанов явно не хватало, чтобы поднять его на высоту 3-х метров и натянуть на каркас. Время от времени, кто-нибудь из нас предлагал очередной новый вариант, как все-таки натянуть брезент на каркас. Начинали пробовать, но опять ничего не получалось.
      В конце концов, при какой-то очередной попытке, нам все-таки удалось натянуть этот брезент на каркас. На этом сборка палатки заканчивалась. Там не надо было делать никаких растяжек, забивать какие-нибудь колья. Мы натаскали в палатку лапника. Сверху постелили брезентовый пол. Перекусили и включили рацию. Связались с базой. Было 15-00. На базе поинтересовались, почему мы вылезли в эфир раньше времени. Наш ответ, что мы проверяем аппаратуру – базу вполне удовлетворил, и мы легли на отдых. Мы были измучены предыдущей ночью и поэтому незаметно уснули. Проснулись мы на рассвете следующего дня. Когда до меня дошло, что мы проспали время выхода в эфир, то меня охватил такой ужас, что хоть вешайся. Но это было не самое страшное. Мы бросились, как можно скорее выйти в эфир, но радиостанций не было. Это было ужаснее всего на свете. Делать было больше нечего. Оставалось только ждать, как будут разворачиваться события дальше.
      Около 10 утра на мотоцикле с коляской приехали два мужика лет по 45 каждый.
      - «Где радиостанции?» - хмуро спросил один из них. Я ответил, что радиостанций нет.
      - «Кто старший группы?» - был следующий вопрос. Я ответил, что я.
      - «У вас была секретная военная аппаратура. За утрату секретной военной техники, ты, как старший группы, пойдешь под суд. 20 лет тюрьмы тебе обеспечены с гарантией. Сейчас ты арестован. Снимайте палатку».
      Мы сняли палатку. Вещи у нас уже были уложены в рюкзаки. Меня как арестованного посадили в коляску и рядом положили вязанку труб от каркаса палатки. Ребятам приказали идти на базу пешком и тащить на себе брезент. Мотоцикл выехал на шоссе и не очень быстро поехал в сторону базы. Я молча сидел в люльке и прикидывал: «Сейчас мне 14 лет… 20 лет… это, когда я выйду, мне будет 34 года…».
      - «Чего мы его будем возить?» - неожиданно сказал один из мужиков. - «Пусть топает пешком».
      Меня высадили на обочине. Тюк труб тоже сбросили на обочину и мотоцикл уехал. Тащить этот тюк одному мне было не под силу. Поэтому я сел на него сверху и стал ожидать, когда подойдут ребята. Подошли ребята. Чтобы тащить трубы надо было два человека. Но и на брезент тоже надо было два человека. Поэтому по дороге мы шли цепочкой: между первыми двумя были трубы, а между вторым и третьим был брезент. За три часа мы добрались до базы. Свалив свой груз перед входом на базу, мы зашли в помещение. Длинный коридор с множеством комнат. Наверно, в зимнее время это была какая-нибудь сельская школа. Судя по числу комнат, восьмилетка, а может быть даже и десятилетка. В одной из комнат мы увидели около стены наши радиостанции. На сердце отлегло: значит, когда мы спали, к нам приехала контрольная группа, и они решили над нами подшутить таким вот образом. Все равно, мне было очень стыдно. Так стыдно, что хотелось куда-нибудь спрятаться и не показываться никому на глаза. Группа провалилась. Провал был чистым и бесспорным.
      Но тут мы попались на глаза начальству (наверно, не случайно), которое кому-то приказало пацанов накормить, а потом привести сюда. Метрах в 50-и от базы стояла обычная армейская полевая кухня на колесах. В котле было картофельное пюре с тушенкой. Нас накормили и отвели к начальнику радиоклуба. Со словами: «Осталось часа 4 работы. Поработайте хоть сколько-то», он вручил нам рабочий журнал, сказал взять одну из радиостанций и далеко от базы не уходить – метров на 500 и хватит. Мы нормально отработали оставшееся время и без приключений вернулись в Смоленск.

      Прошло совсем немного времени, мне исполнилось 16 лет, и я пошел работать, одновременно перейдя из дневной школы в вечернюю (школу рабочей молодежи № 6). С утра и до 16 часов дня я был на работе, а с 18-00 и до 22-00 в вечерней школе. Было уже не до радиолюбительства. Только в выходные я приходил на стадион «Спартак» к Сатушеву. Но это никак не было спортом. Это было скорее физкультурой. Потом я поступил в СФМЭИ и, как мог, отучился первый курс, совсем не занимаясь ни спортом, ни физкультурой.
                 2. ХАРЛАМПИЕВ В СФМЭИ.

      Летом 1962 года к нам в СФМЭИ приехал на работу Анатолий Аркадьевич Харлампиев. Его назначили заведующим кафедрой физвоспитания. О Харлампиеве я знал еще до его приезда в институт. Когда мы учились в школе, то мы втроем (Саша Попов, Витя Симонов и я) взяли в библиотеке одну из книг по борьбе самбо и пытались втроем самостоятельно разучивать приемы. Но это была пустяшная затея. Знание просто приемов мало что дает. Нужна система тренировок под руководством опытного наставника. Поэтому у нас ничего путного и не вышло. Единственная польза, которую мы тогда извлекли для себя – это то, что мы узнали, что вот есть такой Харлампиев – автор большого числа книг по борьбе самбо.
      О том, что Харлампиев приехал к нам в институт, я узнал от Льва Скоробогата. Анатолий Аркадьевич начал разворачивать широкомасштабную работу по массовой подготовке самбистов в Смоленске. Он хотел буквально за 1 или 2 года подготовить несколько десятков мастеров спорта по самбо. Поскольку мастера получаются из перворазрядников, то надо было подготовить хотя бы сотню перворазрядников. А для этого нужно было подготовить соответствующее число (по закону пирамиды) второразрядников и третьеразрядников. Можно себе только представить в каком количестве был необходим исходный рабочий материал (новички), что бы выполнить поставленную им задачу.
      Собрав где-то в институте наших студентов, Анатолий Аркадьевич показал им целый набор довольно-таки примитивных приемов рукопашного боя, от которых ребята были в диком восхищении. Эти приемы отличались той особенностью, что для их разучивания не требовалось никакой специальной подготовки, и не нужен был зал, точнее, борцовский ковер.
      Мне об этих приемах рассказывал Лев Скоробогат. В безумном восторге, он мне показывал приемы освобождения от захватов (когда тебя «взяли за грудки» или схватили за руки), приемы против ударов ножом сверху и снизу, приемы против пистолета. Я вежливо слушал Льва, но особого восторга у меня эти приемы не вызвали. Я интуитивно чувствовал, что эти приемы не смогут обеспечить надежной защиты в самообороне.
      Много позже я узнал, что для успешного проведения приемов против ножа надо обязательно проводить второй прием ногами с болевым эффектом для противника. Но одновременное проведение сразу двух приемов всеми частями тела требует длительной подготовки и тренировки. С другой стороны приемы против пистолета, как и против другого огнестрельного оружия, хороши только в кинофильмах. Дело в том, что нажать на спуск противник всегда успеет раньше, чем ты донесешь свои руки до ствола. Особенность правильного выполнения приемов против огнестрельного оружия состоит в том, что одновременно с выносом рук к стволу, надо начинать уход всем телом с трассы полета пули. Это очень сложное движение всем корпусом (элемент «качания маятника») и выполнить его может только хорошо тренированный человек.
      Приемы, которые показывал Харлампиев, имели совсем другое назначение. Это была реклама для заманивания новичков в секцию самбо. До нашей встречи с Харлампиевым было еще далеко, и все приемы, которые мне показывал Лев с таким восторгом, почти не произвели на меня никакого впечатления.
      В это время (начало летних каникул у студентов) я работал у Евгения Дорофеевича Володько. Я в то время был безотказный человек, в том смысле, что если меня о чем-то просили, то я не мог отказать. Это, по-моему, очень дурная черта человека. Каждый человек должен уметь твердо отказывать, если считает, что то, о чем его просят, делать не следует. Но я был самым настоящим размазней и отказывать не умел.
      Володько попросил меня помочь ему с изготовлением наглядных пособий по начертательной геометрии. Мне эти пособия были совершенно до лампочки и начертательная геометрия тоже. Этот предмет мы уже сдали, причем я был единственным студентом в институте, который сдал этот предмет на «отлично». Но меня начертательная геометрия совсем не заинтересовала. Мои интересы лежали в области аналитики (курсы высшей математики и теоретической физики). Тем не менее, раз Володько попросил меня помочь, я, не отказывая ему, взялся за это дело и работал, как говорится, «не за страх, а за совесть» с полной самоотдачей.
      В это время Анатолий Аркадьевич начал сооружение большого специализированного зала для борьбы самбо. Там надо было сделать: обрешетку на стенах из бруса 50х50 мм, обшить эту обрешетку досками и сверху на доски повесить на всех стенах маты (это чтобы при бросках люди не бились об стены), на пол надо было насыпать опилки толщиной больше полуметра и сверху натянуть покрывало из толстой и прочной материи. Это чтобы было мягко падать.
      Опилки надо было возить с лесопилки. Где-то Харлампиев раздобыл бортовой грузовик. А чтобы найти грузчиков, он прошел по общаге и, поймав первого попавшегося ему на глаза парня, попросил его помочь. Этим парнем оказался только что присланный к нам в СФМЭИ после окончания университета молодой преподаватель по теоретической механике Калужин. На вопрос, а с кем вместе он будет грузить опилки, Харлампиев ответил очень просто: «А ты поймай какого-нибудь студента в институте и вози с ним».
      Калужин пошел ловить студента и наткнулся на меня.
      - «Что ты тут делаешь?» - спросил меня какой-то высокий (он был 2-х метрового роста) парень, которого я видел впервые в жизни и понятия не имел кто он такой.
      - «Модели по начерталке» - ответил я. - «А тебе что-то надо?».
      - «Да, надо помочь с погрузкой опилок».
      - «Куда идти» - спросил я. Этот парень мне объяснил, что идти надо не сейчас, а завтра в 9 утра будет машина и надо ехать на пилораму. - «Понял» - ответил я. - «До 9-и утра. Не болтайся тут и не мешай мне работать».
      Утром мы нагрузили полный кузов опилок и привезли их на Гагарина, 22. Зал был на первом этаже. Машину подогнали задним бортом к окну, и мы начали перебрасывать лопатами опилки через окно прямо в зал. Сколько пошло машин на ползала я не считал, но много. Эта работа закончилась. В работе прошли «каникулы» и начался новый учебный год.
      Мы в то время совмещали учебу с работой на смоленских заводах (дурацкая реформа Хрущева). Харлампиев попросил руководство института, чтобы мне работу на заводе заменили работой у него на кафедре (хотя я об этом и не знал). Анатолий Аркадьевич был уважаемым человеком в институте. Это был первый доцент в СФ МЭИ!. Директор Пищиков уважил просьбу Харлампиева, и я совершенно неожиданно для себя оказался сотрудником кафедры физвоспитания.
      Начав работать с Харлампиевым, я начал и тренироваться у него в секции. У меня не было врожденных данных, чтобы стать не только хорошим, но даже посредственным самбистом. Но я был исполнителен, безотказен и очень старался делать все, что мне поручалось, как можно лучше. Поэтому мы с Харлампиевым довольно-таки неплохо ладили, хотя и часто спорили. Харлампиев не терпел никаких высказываний против самбо. Поэтому на кафедре никто не осмеливался, не только высказываться насчет самбо, но даже заикаться о том, что в природе может быть что-то лучшее. Я был единственным исключением.
      Я не просто спорил. Я пытался разобраться – какой вид боевых искусств наиболее эффективен в практическом применении. Я высчитывал, и получалось, что время на нанесение удара было всегда меньше, чем время на проведение захвата противника и подготовку к проведению приема. Анатолий Аркадьевич доказывал обратное, но без расчетов. Дело было в том, что самбо бывает разным. Самбо делится на два больших раздела: спортивное и боевое.
      Спортивное самбо строго регламентировано. В нем запрещено проводить определенные приемы и есть набор правил по проведению соревнований. Боевое самбо ничем не ограничено, делай с противником все, что хочешь, и всем, что попадется под руку. Практически, боевое самбо – это занятие более жесткое и жестокое, чем в наше время (2012 год) известные «бои без правил».
      Разница между спортивным и боевым самбо наиболее видна по тому, как определяется победитель. В спортивном самбо может быть или «чистая победа» - это когда после проведения болевого приема («болячки»), противник признает себя побежденным (а если не признает, то судья на ковре все равно останавливает схватку, чтобы не было ненужных переломов), или победа по очкам. Очень редко бывает победа за явным преимуществом – это когда один спортсмен набирает очков значительно больше, чем другой.
      В боевом самбо критерий победы только один, противник или убит, или смертельно покалечен (так что не может не только сопротивляться, но даже двигаться). В боевом самбо разрешается все, бей противника руками, ногами, души его, смещай шейные позвонки (мгновенная смерть)… Если в руки попался нож, режь противника ножом. Самооборона в том, чтобы убить противника. Здесь, как в бою (а это на самом деле и есть бой), или ты его, или он тебя.
      Я должен отметить, что в Смоленске никогда не было не только соревнований по боевому самбо, но даже при подготовке оперативников из органов МВД и КГБ в группе специального назначения, Анатолий Аркадьевич им не давал серьезного набора приемов боевого самбо. Он давал оперативникам самые безобидные и самые примитивные приемы. Это вполне объяснимо. Целью Харлампиева было привлечение как можно больше людей к занятию самбо. А кто бы захотел идти на тренировку в секцию, откуда на каждом занятии выносили бы трупы и окровавленных калек?
      У Харлампиева была прекрасно разработанная система подготовки самбистов для спортивного самбо. Каждая тренировка начиналась с разминки. В начале разминки шли серии кувырков (вперед, через левое плечо, через правое плечо, назад). Это обязательный набор для тренировки вестибулярного аппарата. Потом набор упражнений на разработку гибкости суставов. Потом темповые упражнения с гантелями небольшого веса (1 кг.). И в заключение разминки шла целая серия падений на «ковер» через шест, на левый бок, правый бок, назад и падения из сальто.

      Падения – это обязательный элемент подготовки самбиста. Как объяснял Анатолий Аркадьевич, при падении человек приблизительно на 1 или полторы секунды теряет ориентировку в пространстве и с ним можно делать все, что хочешь. У тренированного человека такой потери не происходит, он соображает совершенно одинаково как до падения, так и после падения и даже в сам момент падения.

      После разминки начинались упражнения по разучиванию и отработке приемов. Потом шла борьба в парах, какие-нибудь соревнования. На этом тренировка заканчивалась.
      Из специальных тренажеров в зале на стене были укреплены два кистеукрепителя. По указанию Анатолия Аркадьевича и под его руководством я сделал чертежи этих аппаратов, а на одном из Смоленских заводов их изготовили. Это были прекрасные вещи. Каждый из занимающихся в зале, должен был произвольно (когда ему вздумается) подходить к этим аппаратам и заниматься на них. Результат работы на этих аппаратах был поразительным, месяца через два таких занятий руки становились настолько сильными, что даже тренированный самбист уже не мог легко вырваться из захвата. Для обычного человека вырваться было вообще невозможно.

      Каждое воскресенье в институте проводились соревнования «Открытый ковер». Участвовало в этих соревнованиях от 30 до 50 человек. Проводились соревнования в клубном зале СФМЭИ. Посреди зала укладывался ковер из специальных матов, которые покрывались сверху плотным и крепким материалом. Если учесть, что для получения третьего разряда надо было одержать 6 побед, то станет ясно, что разрядники росли, как грибы в дождливую погоду. Прошло совсем немного времени, а у нас появилось десятка два перворазрядников (спортсменов со 2-м и 3-м разрядом никто не считал, и их всерьез не воспринимали), появились и первые мастера спорта: Нечаев и Непочатов (оба из конвойного полка МВД) и Дорофеев.
      Когда они боролись, даже на тренировках, это было захватывающее зрелище. Каскад приемов, многие приемы выполнялись не в стойке, а в полете прямо в воздухе. Опять же по указанию Анатолия Аркадьевича, я на нескольких листах ватмана изготовил плакаты для оперативного учета достижений самбистов. На этих плакатах по вертикали заносились фамилии самбистов, а по горизонтали вверху стояли даты соревнований и по горизонтали против каждой фамилии стояли результаты схваток самбиста в соревнованиях. Харлампиев считал, что такая форма учета очень наглядна и избавляет от ведения журналов спортивных занятий.
      На каждом соревновании обязательно присутствовал врач. Это в обязательном порядке. Но почти на каждом соревновании кто-нибудь что-нибудь ломал: руку, ногу, ключицу или ребра. Это такой вид спорта, что без переломов не обойтись. Теоретически, наверно, обойтись можно. Но на практике, достаточно малейшей неточности или небрежности в выполнении приемов и … перелом.

      Хотя я боролся очень мало, но за время работы на кафедре, я «успел» сломать себе правую руку (может быть ты помнишь О.Е., как я ходил на лекции в гипсе), несколько ребер (3 или 4), выбил колени в коленных суставах, и у меня было очень небольшое смещение шейных позвонков.

      Отношение к переломам у самбистов было очень простое, как к явлению естественному и закономерному (это как будто ты поливал грядки и облился водой – неприятно, но ничего страшного). Харлампиев тоже был изрядно поломан в молодые годы. По поводу переломов у Анатолия Аркадьевича была своя теория, при переломах надо усиливать нагрузку целых частей тела, то есть увеличивать интенсивность тренировок. Тогда кровообращение усиливается, и места переломов срастаются намного быстрее, буквально дня за 4, максимум за 1 неделю. У меня была полная возможность опробовать эту теорию Анатолия Аркадьевича на практике на собственных переломах. Верна ли она? До сих пор затрудняюсь ответить на этот вопрос.
      За время работы с Анатолием Аркадьевичем, я узнал многое о нем самом. Вот некоторые моменты его биографии.

      Отец Харлампиева (кстати, родом из Смоленска, смотри примечание в конце страницы) был известным тренером по боксу, воспитавшим целую плеяду чемпионов. В том числе и известного чемпиона мира Королева. В 30-х годах прошлого века Анатолий Аркадьевич работал в цирке. Он был цирковым борцом. Цирковая борьба в то время была целой индустрией, как и лошадиные бега. Во время борьбы работал тотализатор и на борцов делались ставки. Занимаясь цирковой борьбой, Харлампиев объехал если не всю страну, то, по крайней мере, большую ее часть. Во время этих поездок он «собирал» приемы национальной борьбы, присущие народам той местности, где он находился. Эти собранные приемы он перерабатывал, дорабатывал, совершенствовал.
      Так, в трудах Харлампиева, постепенно рождалась борьба САМБО. По этому, новому в то время, виду борьбы Харлампиев писал книги. К моменту приезда в Смоленск, у него было напечатано около 30 книг по борьбе самбо. Задолго до Великой Отечественной Войны самбо, как видом боевого искусства, заинтересовались военные. Была создана Госкомиссия во главе с Ворошиловым, перед которой Харлампиев демонстрировал приемы боевого самбо.
      Во время войны Анатолия Аркадьевича использовали, как для подготовки кадров «профессионалов», так и для очистки подвалов зданий от немцев. Если подвал не большой, то его можно просто забросать гранатами. А если подвал большой, как например, подвалы Кенигсберга, то их никакими гранатами не забросаешь, потому, что противник всегда скроется во всяких штреках, штольнях, нишах и приямках. Поэтому в такие подвалы запускали Харлампиева без оружия (это чтобы руки не были заняты посторонними предметами). Он шел в темноту, а через некоторое время вылезал наружу и говорил бойцам, что они могут начинать выносить тела. Так он и служил.
      После войны Харлампиев занимался научной работой, тренировал и издавал свои книги. Он был, если так можно сказать, самым настоящим фанатом борьбы самбо и не терпел в этом вопросе никаких сомнений от окружающих.
      - «Самбо – это прикладной вид спорта, крайне необходимый всем и каждому в повседневной жизни» - говорил он, и это было его кредо. Другое его высказывание, которое я хорошо запомнил, это было такое: «Здесь вам не университет, здесь – самбо, здесь надо думать головой».
      Он, конечно, был прав. Главное в самбо – это думать головой. Здесь надо, во-первых понять, что собирается делать противник, из набора контрприемов выбрать наиболее эффективный контрприем, создать условия для его успешного применения и т.д. Но главная трудность состоит в том, все это надо проделать очень быстро. Буквально в доли секунды. Большего времени просто нет. Если будешь думать медленно, то ты будешь побежден.
      Что из себя представлял Анатолий Аркадьевич? Это был мужчина среднего роста (175 см), на вид довольно-таки полный. Но полнота Харлампиева была обманной, на самом деле у него под кожей не было жира. Эта громадная человеческая туша вся состояла только из мышц. Можно только гадать, какой физической силой обладал этот человек. Увидеть его в реальном «деле» мне ни одного раза не пришлось. В то время, когда Анатолий Аркадьевич приехал в Смоленск, ему было уже за пятьдесят лет. Но он обладал высокой подвижностью и неплохой гибкостью. Если кто-то что-то уронил на пол, например, женщина какую-то безделушку, то он мог молниеносно поднять упавшую вещь, опережая при этом молодых двадцатилетних самбистов.
      По своему характеру, он, разумеется, был жестким волевым человеком и довольно таки беспощадным. Любимым его выражением его было: «На хрен, нищим, Бог подаст…». Это выражение он говорил в более грубой форме. В те времена, я не особенно обращал внимания на все это. В обыденном обращении он был вроде бы доброжелателен и корректен. Но я думаю, что это была всего лишь маска. Как создатель борьбы самбо, он всячески пропагандировал эту борьбу, но не всегда честными способами. Иногда он, пользуясь непониманием публики, мягко говоря, попросту лукавил. Подробнее об этом «лукавстве» я напишу ниже (смотри послесловие, самбист против фехтовальщика).


      Кафедра физвоспитания СФМЭИ была разносторонней. В то время на этой кафедре работали преподаватели - Анатолий Федоров (специализация – лыжи), молодой выпускник Смоленского физинститута Луговской Владимир Прохорович (специализация – тяжелая атлетика), женщина - мастер спорта по легкой атлетике (а вот фамилию и имя этой женщины я, к сожалению не помню).
      Федоров мне запомнился тем, что он много трудился над подготовкой лыж для студентов. Подготовить одну пару лыж (поставить жесткое крепление и упоры для каблуков, надсверлить дырочки в ботинках) не трудно. Но когда, надо подготовить 200 пар лыж – это уже огромная работа. И Федоров ее делает методично и буднично изо дня в день в течении 3-х или больше месяцев.
      Каждый сотрудник кафедры ведет спортивную секцию по своей специализации. Но все эти секции выглядят очень бледно по сравнению с секцией самбо. В секцию к Харлампиеву идут люди со всего города, идут спортсмены из других секций, акробатики и гимнастики, фехтовальщики и борцы по вольной борьбе. Идут студенты физинститута и всех других ВУЗов Смоленска. Приходят не только новички, а и опытные спортсмены с первым и более низкими разрядами по своим видам спорта. Так в секции самбо появляются фехтовальщики-перворазрядники Гусев и Радомысленский и еще многие другие.
      Самбо времен Харлампиева стало массовым психозом в Смоленске. Впечатление такое, что в Смоленске все занимаются самбо от мала до велика. Калужин, с которым я возил опилки для зала, тоже начал тренироваться в одной из групп у Анатолия Аркадьевича. Но тренировался не долго. На одной из тренировок ему сломали ключицу, и он надолго оказался отлученным от занятий самбо. Когда он полностью восстановился и мог продолжать занятия, Харлампиев уехал из Смоленска.
      Директор нашего СФМЭИ Всеволод Илларионович Пищиков тоже не устоял перед искушением познать, что такое это самое самбо. Он тоже тренируется у Анатолия Аркадьевича вместе с небольшой группой своих приближенных. Они тренируются отдельно от всех и не пересекаются со всеми остальными. Это Харлампиев, будучи человеком умным, организовал тренировки руководства института таким образом, чтобы руководство не уронило свой авторитет перед студентами и рядовыми преподавателями. Я к группе Пищикова не имел никакого отношения. Да они меня и не интересовали...

      Моя работа у Харлампиева была ничуть не легче, чем на заводе. А скорее всего, намного тяжелее. Кроме участия в тренировках групп (не менее 4-х раз в неделю), я каждое воскресенье принимал участие в организации соревнований «открытый ковер». Часто в качестве судьи на ковре. Кроме этого Анатолий Аркадьевич поручил мне вести занятия в двух группах самбистов. А это по 3 занятия в неделю в каждой группе (это в совокупности 6 дней в неделю по полдня - к занятиям надо разложить ковер, потом 2 часа занятий, потом надо убрать ковер и так далее).
      Наконец, Анатолий Аркадьевич организовал спецгруппу для подготовки по элементам рукопашного боя оперсотрудников МВД и КГБ. Для проведения занятий в этой группе ему нужен был ассистент. Кто им мог быть? Ну, конечно же, сотрудник его кафедры, то есть я. Особенность этой группы была в том, что им, в самом деле, был не нужен ковер и спортивный зал. Все приемы были для работы в стойке и против одного противника.
      Занятия проходили обычно таким образом. Харлампиев показывает на мне новый прием. Потом все разбиваются на пары и начинают этот прием отрабатывать. Анатолий Аркадьевич и я ходим между парами и смотрим, насколько правильно выполняются приемы.
      Я практиковал такой метод. Если у меня есть сомнения в правильности выполнения приема, то я говорю: «Делай прием на мне». Когда делают прием на мне, я могу совершенно точно определить все ошибки выполнения приема. Чтобы эти ошибки стали очевидными для моего напарника, я его предупреждаю: «Будь бдителен, сейчас я буду уходить с приема, сопротивляйся, как можешь». Если прием с ошибками, то уйти с него не представляет особого труда.
      С одной стороны работа в спецгруппе была нетрудной, но с другой стороны там так накрутят руки, что у меня потом сильно болели суставы.
      Как я уже отмечал ранее, самбо делится на два больших раздела: спортивное и боевое. Если спортивное самбо строго регламентировано, то боевое самбо ничем не ограничено: делай с противником все, что хочешь и всем, что попадется под руку. Для очень небольшой группки «своих людей» Анатолий Аркадьевич решил провести цикл тренировок по небольшому набору элементов из боевого самбо, в частности, по приемам работы с ножом и другими предметами.
      Здесь самооборона заключалась не в обороне от предметов, а наоборот, используя предметы надо как можно быстрее и наверняка убить противника. Смысл боевого самбо в том и состоит, чтобы убить противника. А если не повезет, и убить не удастся, то хотя бы основательно покалечить. Поэтому по боевому самбо и не проводятся соревнования (зачем ненужные трупы).
      То, что иногда показывают в демонстрационных выступлениях, как боевое самбо, это на самом деле вообще не самбо, а обычная театральщина – вроде балета с выкриками: «Ха-а-а…».
      Для тренировок этой небольшой элитной группы сделали из толстых бревен два щита. Каждый шириной около метра, в высоту метра два. Анатолий Аркадьевич нашел в каком-то магазине подходящие ножи, посоветовал каждому купить по такому ножу и рассказал, как их надо доработать. После доработки нож представлял собой лезвие шириной сантиметра 3, длиной около 40 сантиметров, толщиной в самой толстой своей части около 10 мм и имел деревянную ручку. Режущие кромки были полностью затуплены, а колющая часть остро отточена. Вес каждого ножа был около полутора килограмм.
      С этими ножами мы (Луговской, Попов, я и Анатолий Аркадьевич) приступили к тренировкам по работе с ножами (метание в цель броском сверху и снизу, элементы национальных испанского и финского боя на ножах и т.д.). Работали мы не только с ножами, но и с топорами. Лично у меня с ножом получалось не всегда удачно: были случаи, когда нож не втыкался в щит. А вот с топором у меня все было просто блестяще.
      В дальнейшем, я познакомился с курсом боевой подготовки русских дружинников 10-11 веков к бою на топорах. Это была целая наука и не простая. Бой сводился к фехтованию на топорах. Подготовка дружинника занимала несколько лет упорных тренировок.
      Вообще, русский дружинник – это эквивалент средневекового западноевропейского рыцаря. А эти рыцари по современным меркам, были не что иное, как бандиты с большой дороги. Выйдя на дорогу, рыцари смотрели, где бы им кого-нибудь встретить. А встретив, тут же предлагали сражаться. Победитель забирал у побежденного коня, оружие, все доспехи и все, что было одето на побежденном, раздевая последнего до исподнего. Если встреченные на дороге, отказывались биться, то их избивали, как простолюдинов (бесчестили), а потом у них забирали все, как у побежденных.
      В наше время по уголовному кодексу такое рыцарство называется грабежом и разбоем. Вот как изменились времена. То, что тысячу лет тому назад было делом чести, доблести и славы (и, как таковое, воспевалось менестрелями и герольдами), сейчас стало преступлением и осуждается обществом.

      Кроме чисто тренерской работы и руководства кафедрой Анатолий Аркадьевич вел научную работу по разработке новых приемов борьбы, разработке методик тренировок и т.д. Он очень даже неплохо рисовал (в молодости у него была дилемма, куда податься в спортсмены или в художники). Поэтому, разрабатывая новые приемы, он прорисовывал все элементы выполнения приемов в виде картинок двух людей выполняющих элементы приема. Эти картинки он рисовал на обрывках бумаги в четверть стандартного формата (четвертушка обычного листа писчей бумаги).
      Однажды несколько таких рисунков пропало у него с письменного стола. Мне этот случай запомнился именно из-за грандиозности скандала, который устроил Анатолий Аркадьевич. Он поставил всю кафедру, буквально, на уши. Он считал, что эти листики у него украли конкуренты для опубликования под своим именем (плагиат). Все искали эти листики, каждый оправдывался, что он не только не брал листиков, но даже близко не подходил к столу.
      Закончился скандал тривиально. Оказалось, что уборщица, убирая кабинет Харлампиева, взяла эти обрывки у него со стола и выбросила в мусор. Перерыли мусорные баки. Листочки опять легли на стол Анатолия Аркадьевича, и он довольный сел писать словесное описание разработанных им спортивных приемов.

      Прошел год моей работы на кафедре. В конце этого года Анатолий Аркадьевич уезжал в Москву. Там надо было срочно тренировать какую-то сборную (то ли сборную Союза по самбо, то ли что-то еще, точно не помню). Провожали его на Смоленском вокзале около вагона Луговской и я. Луговской оставался зав. кафедрой физвоспитания СФМЭИ вместо Харлампиева. Но Луговской и Харлампиев были очень не довольны друг другом.
      Дело в том, что за год пребывания на должности зав. кафедрой Анатолий Аркадьевич много имущества раздал (правда, совершенно бескорыстно) тем, кто у него просил что-нибудь. В частности, к нам в Смоленск привозили маты, причем привозили в три захода (можно сказать, что тремя партиями).
      В первой партии были обычные гимнастические маты продолговатой формы. Их было вначале несколько десятков, но потом осталось всего штук 20. Остальные пошли на обшивку стен в тренировочном зале. Отсутствие этих матов в «наличии», с одной стороны, было недостачей. А с другой стороны они были в наличии, но их нельзя было увидеть и сосчитать. Их как бы и не было, хотя они и были.
      Во второй партии привезли специальные квадратные маты для борцовского ковра. Эти маты были тяжелыми – килограмм по 50 каждый и на них никто не зарился.
      А вот в третьей партии привезли поролоновые прямоугольные маты. Это были прекрасные маты по форме, как постельный матрац. Спать на таком мате, просто постелив его на пол, было одно удовольствие. Вот часть этих матов сотрудники и преподаватели института и разобрали себе домой. Именно, как матрацы. Когда просили такой мат у Харлампиева, он просто махал рукой: «Надо тебе? Возьми. Что за вопрос». Часть этих матов и входила в «недостачу».
      Принимая, кафедру от Харлампиева, Луговской, естественно, спросил Анатолия Аркадьевича, как ему быть с недостачей, если случится какая-нибудь ревизия. Это обидело Харлампиева, и он ответил что-то в таком тоне: «Ты хочешь и в поезд сесть, и рыбку съесть, а так не бывает». Луговской тоже обиделся.
      На вокзале Харлампиев сказал мне, чтобы я потом сказал Луговскому, что он плохо повел себя в этой ситуации. Говорить ничего Владимиру Прохоровичу я не стал, потому что считал, что свои вопросы он задал вполне правильно и в довольно-таки мягкой форме. А с другой стороны интересная ситуация, когда студент будет что-то выговаривать зав. кафедрой.
      Анатолий Аркадьевич был жестким и жестоким человеком, но одновременно и довольно-таки сентиментальным. Это общая закономерность, жестокость всегда в человеке дополняется сентиментальностью. На это обращал наше внимание не один раз и сам Харлампиев. Мы расцеловались (я и Харлампиев) и больше уже ни разу не встречались.
      На кафедру физвоспитания после отъезда Харлампиева я ни одного раза не пришел. Почему? Ответ на этот вопрос я хочу дать в виде цитаты, из любимого мной, Ремарка. Эта цитата описывает, как проститутка выходит замуж.

      «Равик взял бутылку и пересел к Роланде. – Когда ты уезжаешь? – спросил он. – Завтра днем, в четыре часа семь минут. – Я приду на вокзал проводить тебя. – Нельзя Равик. Никак нельзя. Мой жених приезжает сегодня вечером. Мы едем вдвоем. Понимаешь? И вдруг заявишься ты. Он очень удивится. – Понимаю. – Завтра с утра мы сделаем кое-какие покупки и отправим все багажом. Сегодня я сниму номер в отеле «Бельфор». Удобно, дешево и чисто. – Он тоже остановится там? - Что ты! – удивилась Роланда – Ведь мы еще не повенчаны. – Верно. Об этом я как-то не подумал. Равик знал, что Роланда нисколько не рисуется. Она была женщиной устойчивых буржуазных взглядов. Для нее не имело значения, служит ли она в пансионе для благородных девиц или в публичном доме. У нее были определенные обязанности, и она честно их исполняла. Теперь она освободилась от этих обязанностей и возвращается обратно в свою буржуазную среду, полностью порывая с тем миром, в котором временно жила. Так же получалось со многими проститутками. Часто они становились отличными женами. Проституцию они считали тяжелым ремеслом, но отнюдь не пороком. Такой взгляд на вещи спасал их от деградации».

      Конечно же, я не был спортсменом-самбистом. По своим физическим данным я и не мог стать хорошим самбистом. Я был просто сотрудником кафедры у Харлампиева по специализации «борьба самбо». У меня были определенные обязанности, и я честно их исполнял. С отъездом Анатолия Аркадьевича исполнение этих обязанностей прекращалось, и я, как и Роланда, возвращался в свою естественную среду – снова стал нормальным студентом СФМЭИ в группе АТ1-61.
                 3. ПОСЛЕСЛОВИЕ

      Став обычным студентом, я не мог сразу остановиться. Мне надо было некоторое время еще позаниматься физкультурой. Я пошел на занятия боксом в Физинститут. Занимался я там не долго – месяца 3. Мне бокс не понравился. Во-первых, бокс был видом спорта явно не для меня, а во вторых у меня не было глубокого понимания, что такое бокс (что такое игровой бокс и как и чем он отличается от обычного силового мордобоя) как вид интеллектуального развития общества и цивилизации.
      В это время у нас в СФМЭИ появился тренер по фехтованию Войцеховский. Я не знаю, как он был оформлен у нас в институте на кафедре у Луговского. То ли, как штатный сотрудник кафедры, то ли, как внештатный, только для руководства секцией. А может быть, он вел секцию просто на общественных началах. В секции собралось человек 50. Занятия были интересными. Об этом может сказать такой факт.
      Занятия в секции заканчивались часов в 7 вечера. В это время в помещениях института никого не оставалось и вот во всех коридорах и на лестничных маршах часов до 9 вечера дерутся пары на шпагах, эспадронах и рапирах. Картина точно соответствует сцене описанной А.Дюма, когда Д”Артаньян пришел первый раз к Тревилю. Все кругом дерутся. И это вовсе уже не тренировка. Дерутся, потому что интересно.
      Все, конечно, не один раз видели, как играют люди в настольный теннис или в баскетбол. Почему они играют? У них это не тренировка. Они играют, потому что им интересно играть. Вот и все. А нам было точно так же интересно фехтовать. Очень часто (почти все время) я фехтовал с Аликом Трубициным, иногда с Гусевым. С Гусевым мы не были равноценными партнерами, потому что до прихода в секцию Харлампиева он совсем немного не дотянул до мастера спорта по фехтованию. Он был в одном шаге от этой квалификации, но так и не сделал этот шаг. Сначала его отвлекло самбо, а потом … наверно было уже поздно – время упущено. С Аликом Трубициным мы были приблизительно равноценны и поэтому фехтовали много и самозабвенно. На шпагах, иногда на эспадронах, хотя эспадрон и не был нашим видом оружия (мы были шпажисты).
      Войцеховский был очень хорошим тренером, а фехтование, возможно, было как раз моим видом спорта. К тому же после года работы у Харлампиева, я имел хорошую общефизическую подготовку. Фехтовальных приемов я знал совсем немного, но я разработал свою собственную тактику ведения боя. О том, что эта тактика была совсем не плоха, может сказать такой факт.
      В Смоленске проводились какие-то соревнования по фехтованию. Войцеховский записал на участие в этих соревнования себя (мастер спота) и меня (новичок). Это была не «открытая дорожка», потому что участниками были, как новички, так и спортсмены всех разрядов, в том числе и мастера спорта.
      Проходили соревнования таким образом. Всех участников по принципу «рассчитайсь на первый, второй» разбили на пары. После встречи (боя) победители сводились в первую группу, а побежденные во вторую. Этот первый бой с каким-то ассом я проиграл и попал во вторую группу. В группах дрались по принципу, каждый со всеми. Но во второй группе я сравнительно легко «переколол» всех своих противников (у меня в этот день было 5 боев, и я их все выиграл со счетом или 5:0, или 4:1).
      Много позже, когда я стал думать получше, до меня дошло, что именно фехтование дало мне глубокое понимание бокса. Одновременно я вспоминал, как Анатолий Аркадьевич демонстрировал самбистам преимущество самбо перед фехтованием.
      Вот Анатолий Аркадьевич приводит какого-нибудь мастера спорта по фехтованию. Выстраивает группу самбистов и перед строем проводит показательный бой на ножах с этим фехтовальщиком. Он дает фехтовальщику имитатор ножа, сам тоже берет имитатор ножа. Бой! Харлампиев наносит первый «порез» фехтовальщику, второй…, третий и т.д. Преимущество самбиста очевидно всем. Но самбисты не догадываются, что здесь не преимущество, а самое обычное лукавство. В чем же дело?
      А все дело в том, что фехтовальщик работает не рукой, а кистью руки. Если бы у фехтовальщика была шпага, то вряд ли даже Харлампиев так легко расправился с фехтовальщиком. Но нож – это не шпага и все навыки работы кистью руки тут ничего не дадут. Ты будешь просто крутить ножом, но это совсем ничего не даст для поражения противника.
      Для дилетанта (для самбистов), что нож, что шпага – это почти одно и тоже. А на самом деле это замена одного оружия другим, совсем непривычным для фехтовальщика. Благодаря этой замене противники становятся как бы новичками. Они практически равны. Но надо учесть, что Харлампиев имеет лучшую общефизическую и тактическую подготовку. Вот он и побеждает.
      Отталкиваясь от бокса, я смог понять, что такое удар внутренней энергией (дальше сокращенно УВЭ). Об этом ударе я много раз слышал в разных восточных единоборствах, но считал это или вымыслом, или мистикой, как, например, когда человек подпитывается энергией из космоса. Но бокс мне помог понять опять же, в чем там дело. УВЭ оказался вполне реальным приемом. Я сейчас опишу только общие элементарные соображения относительно этого УВЭ, не вдаваясь в детали.
      Вы все видели, как мальчишки лупят «щелбаны» друг другу. Они используют один палец в качестве упора, на который опирается второй палец. Этот второй палец в момент удара срывается с упора и бьет по партнеру. Проведите простой эксперимент. Зафиксируйте кисть руки в неподвижном состоянии в каком-нибудь зажиме и попробуйте ударить пальцем (только пальцем) партнера с такой же силой, как в случае «щелбанца». У вас ничего не получится. Удар просто пальцем будет всегда значительно слабее, чем удар этим же пальцем с упора. С пальцем все понятно: для упора всегда можно использовать другой палец.
      А как быть с рукой или ногой? Где взять упор для удара? Любое движение руки или ноги осуществляется двумя группами мышц: в прямом направлении одной группой мышц, а в обратном направлении второй группой мышц. Если человек натренирован настолько, что может управлять одновременно двумя группами своих мышц, то он может использовать одну группу мышц в качестве упора для нанесения удара с упора.
      По отзывам специалистов по восточным единоборствам для освоения УВЭ надо несколько лет регулярных тренировок (от 10 до 15). Естественный вопрос: а надо ли это? И стоит ли овчинка выделки? Я не могу ответить на этот вопрос. Но из моего понимания (а кто решил и сказал, что оно правильно?) для подготовки спортсмена в части спортивного самбо достаточно только тренировок по самбо (что и делал Анатолий Аркадьевич Харлампиев). Для подготовки специалиста в части боевого самбо нужно освоение спортивного самбо, бокса, фехтования, национальных видов боя на ножах, стрельбы и много еще другого (специалист должен быть универсальным бойцом).
      Из всех спортивных дисциплин мне надо было бы заниматься фехтованием – это был мой вид спорта. Но тут предел моим честолюбивым помыслам положил мой возраст: мне шел 21-й год. А в таком возрасте не приходят в спорт, а уходят из спорта (если спорт не твоя профессия). Начиная с этого времени, я никогда уже не занимался никаким видом спорта, а только работал.

Примечание архивариуса. Жизнь отца Харлампиева А.А. подробно описана в книге
«Хруцкий Э.А. Этот неистовый русский, -М.: Физкультура и спорт, 1970»,
электронную версию которой при желании можно найти в Интернете.
Смотри также:

Пролог

Робот-бармен

Роботы НИИТЕХНОПРИБОРА

Пролетариат – могильщик капитализма, а роботы – могильщики пролетариата?

Из истории кафедры автоматики и телемеханики СФМЭИ

Тернистый путь инженера в 20-м столетии

Вопросы и пожелания - aver22 на Рамблере
Архивариус - О. Аверченков (АТ-61).